bonny_lassie (bonny_lassie) wrote,
bonny_lassie
bonny_lassie

Categories:

Сонечка Голлидэй - муза Марины Цветаевой. Часть 4

Оригинал взят у e11enai в Сонечка Голлидэй - муза Марины Цветаевой. Часть 4
В сезон 1919/20 г. Симбирский городской театр был переименован в Гарнизонно-красноармейский, а его профессиональная труппа слита с любительской труппой Народного дома им. Я.М. Свердлова. Местные деятели Пролеткульта выступали против засилья "буржуазных" пьес на сцене и требовали спектаклей на пролетарско-революционную тематику. Театр находился в бедственном состоянии: выбитые стекла, сквозняки, гуляющие по сцене. А во второй половине сезона его и вовсе закрыли из-за эпидемии брюшного тифа.

О том, какие роли играла Сонечка в Симбирске, сведений не сохранилось. В местной прессе ее имя промелькнуло только один раз — в рецензии на музыкально-поэтический концерт, состоявшийся 5 октября 1919 г. на сцене Народного дома.

"Бесспорно первое место на вечере надо отдать артистке Второй московской студии — Голлидэй, художественно исполнившей знаменитые стихи в прозе "Как хороши, как свежи были розы". Отчасти мешала декламации частая перемена световых эффектов."

(Газета "Заря", 8 октября 1919 г.)

Комбриг после отъезда из Казани, по-видимому, больше не вспоминал о Сонечке. Она чувствовала себя одинокой и покинутой. В письме от 22 марта 1920 г. к одной своей московской знакомой Сонечка жаловалась:

"Я молчу и задыхаюсь и притворяюсь живой, хотя я давно мертвая (...) люблю я Александра Николаевича еще больше, чем прежде, — сама себе в сердце вколачиваю этот гвоздь".

Пытаясь спастись от несчастной любви, Сонечка приняла предложение влюбленного в нее Михаила Андреевича Абрамовского — актера и режиссера Симбирского городского театра. В том же письме она пишет:

"Не знаю, что дальше, — после Пасхи буду венчаться с Абрамовским. (...) Это необыкновеннейшая из историй, — и такие только со мной случаются. Мне дома скучно, в театре омерзительно, на улице скучно — знакомые омерзительны — одной скучно. А Михаил Андреевич — обожает меня, — так просто не так одиноко — ни любви безмерной, ни влюбленности, и нет и не было, — но как-то привязалась, привыкла, — и потом эта безумная жалость, которая губит меня и коверкает мою жизнь. — Но он добрый, такой честный, такой порядочный, — не актерский, — и слепо привязан ко мне, — мне не плохо, так — спокойно, удобно, приятно".

В выборе спутника жизни Сонечка не ошиблась — Михаил Андреевич оказался преданным и заботливым мужем, оставшимся с ней до конца дней.




Симбирский театр Д.С. Булычевой, построенный в 1879 г.
В 1916 г. он был выкуплен городской думой и стал называться Симбирским городским театром.
Здесь в 1919 г. проходили гастроли Второй студии МХТ.




Народный дом в Симбирске, где С.Е. Голлидэй выступала в 1919 г.
(Ныне — Ульяновская областная филармония.)



МЫТАРСТВА ПРОВИНЦИАЛЬНОЙ АКТРИСЫ

В 1925 г. в письме к Станиславскому Сонечка так рассказала историю своего замужества:

"Я пережила в тот год [1919] большую радость большой чистой прекрасной любви, — потом — (...) может быть расплату за счастье (...) Я потерялась — одна, измученная, — оставленная, — все ночи исступленно думала о Москве, — и у меня болел каждый нерв, каждая мозговая клеточка требовала только покоя и нравственной передышки, — но часы били 11 — и я бежала в Театр на репетицию (...)

Я вышла замуж. — Не тот, которого мне представил Вахтангов, — мой муж; — актер, честный, простой, здоровый, уравновешенный человек, — он оградил меня от — дров, кастрюлей и котлет — я отдохнула физически. — Муж дал мне радость в уверенности, что кому-то дорог мой покой, мои удачи, мое настроение. Я немножко отогрелась и меня еще неудержимее потянуло в Москву. — Муж хотел переждать — было переходное время, — потом он боялся возможности моей встречи с тем, кого я любила, боялся, что мне будет тяжко от воспоминаний о потере близких. Наконец, в провинции мой муж занимал хорошее положение, имел успех, хороший оклад, — в провинции он прослужил 20 лет, — в Москве же его никто не знал, а начинать сначала, имея позади какое-то прошлое — трудно ведь. — Я не могла настаивать, — я ведь ни в чем не была уверена — я просто хотела в Москву, — а надо было еще думать, чем жить. Потом, я начала успокаивать себя — уговаривать: "ведь мог же Михаил Андреевич прожить 20 лет в этих мытарствах" — почему же мне не побороть себя?"

С началом НЭПа в 1921 г. театральная жизнь в России оживилась, в провинции появилось большое количество новых театральных коллективов — не только государственных, но также частных и ведомственных. Многие профессиональные актеры в поисках удачи отправились колесить по стране. Не остались в стороне от этого поветрия и Сонечка с мужем — вплоть до 1925 г. они вели кочевую жизнь, выступая в провинциальных театрах.

Вспоминая этот период своей жизни в 1925 г. в письме к Станиславскому, Сонечка жаловалась:

"О Боже, — вечно все чужое и не то, не то. Вечно чужие комнаты, гостиницы, кровати, на которых до меня и после меня будут спать чужие люди, — вещи и предметы — в которых ничего нет от меня — моего, — вечное мучительное, нежелательное растворение себя в чуждой и случайной среде, — вечная суета, — забота о новой роли, о портнихе, о дровах, примусе, супе, прачке, — и измученная душа — на ниточке — которую дергали все, как звонок на черной лестнице."

Прошедшая школу Художественного театра, она была в ужасе от халтуры, царившей на провинциальной сцене, где спектакль нередко игрался всего с двух репетиций, а актеры не имели понятия об игре в ансамбле. Из того же письма:

"Оказалась во мне крепка закваска М.Х.Т. Меня до глубины души волновали — роли под суфлера, — игра каждого отдельно. Изумленные глаза и гордое недоумение: "Неужели Вам не все равно, как я буду вести эту сцену?" — А потом то, чего Вы совсем не знаете, — играть в нетопленом театре, публика — в шубах, на сцене — 12º, в уборной замерзает вода в стакане, стоишь на выходе в шубе и не веришь, что придется сбросить ее, дрожат от холода губы, — рядом в кулисе рабочие курят махорку, — на сцену ползет густой, противный синий дым, першит в горле и хочется кашлять или вдруг громко отчаянно закричать от ужаса и оскорбления. — Полное отсутствие интеллигентного обывателя, — отсутствие книг, музыки, самого примитивного представления о театральном искусстве и этике, — заставило меня совсем уйти в себя".

В 1930 г. в письме к Борису Захаве Сонечка перечисляла места, в которых ей довелось играть:

"Мне платили деньги — и я, закрыв глаза, подписывала договора — (смертные приговоры!) и ехала на каторжные работы — то в Сибирь, то в Архангельск, то в Харьков — то в Самару..."

Известно, что в сезон 1923/24 г. Голлидэй и Абрамовский играли в Харькове, в Государственном академическом театре драмы. В местной прессе о Сонечке было упомянуто только однажды — в рецензии на постановку комедии "Грелка", переделанной с французского.

"Очень удачно распределение ролей. Играли с увлечением, четко и дружно: Петипа, Зражевская, Полевая, Галидей, Калинина, Леондор, Светловидов — все они дали прекрасный ансамбль", — писала местная газета "Пролетарий".



Харьковский городской драматический театр, где С.Е. Голлидэй играла в 1923–1924 гг.
(Ныне — Харьковский государственный академический украинский драматический театр им. Т. Шевченко.)



В письме к Станиславскому Сонечка приводит обращенные к ней слова известного харьковского антрепренера и режиссера Н.Н. Синельникова:

"Если бы я и не знал, что Вы были в Студии МХТ, я бы сразу определил — Вы из МХТ".

Из того же письма можно узнать, какие роли играла Сонечка в провинции: Псиша в пьесе Ю.Д. Беляева, Консуэлла в "Тот, кто получает пощечины", Лиза в "Горе от ума", Луиза в "Коварство и любовь" и др., но никаких печатных отзывов на эти ее выступления не обнаружено.

В 1925 г., после долгих скитаний, супруги осели в Ленинграде, где Абрамовский сумел найти какую-то работу. Сонечка лелеяла мечту о возвращении в Москву, в Художественный театр. Когда в апреле 1925 г. в Ленинград приехал Станиславский, она пыталась встретиться и поговорить с ним, но Константин Сергеевич от встречи уклонился. Тогда она обратилась к нему с огромным письмом-исповедью на десяти страницах, которое выше неоднократно цитировалось. Письмо кончалось криком о спасении: "Константин Сергеевич, возьмите меня к себе".

Ответа Сонечка не получила. Яхонтов в своих воспоминаниях утверждает, что в 1919 г., когда Сонечка решила остаться в Симбирске, Станиславский отправил ей "большое увещевательное письмо", которое та, ослепленная любовью к комбригу, проигнорировала. Если это правда, то становится понятно, почему Станиславский не желал больше видеть Голлидэй в своем театре.

В Ленинграде Сонечка жила до 1930 г. Чем она занималась все это время, неизвестно. В 1932 г. в письме к В.И. Качалову она упоминает о "драмкружках 26–27 г. при прачешных объединениях", которые ей, по-видимому, приходилось вести.

В 1930 г. Сонечка сделала еще одну попытку вернуться на московскую сцену. Осенью она приехала в Москву, надеясь поступить в Театр им. Вахтангова, где играли ее бывшие товарищи по Мансуровской студии. Она обратилась за помощью к одному из них — известному актеру Борису Захаве:

"Помните, — в пьесе Павлика "Кукла Инфанты": "Кончился завод... Это сердце разбилось... Проклятый урод..."

Вот мой "завод" кончился. Я решила остаться в Москве. Я решила постучаться к Вам".


В том же письме к Б.Е. Захаве от 8 ноября 1930 г. она вспоминала бывших студийцев из Мансуровского переулка:

"Я даже думаю как-то — не о Вас одном, когда говорю эти слова — вместе с Вами, Асей Орочко, Верочкой Лейзерсон, Павликом — я вижу тех, которых уже нет с Нами — Володю Алексеева, Юру Серова — и ближе всех — внимательный насмешливо-грустный — острый — непередаваемо — обаятельный взгляд Евгения Багратионовича.

— Я не умею писать официальных заявлений — дорогой Борис Евгеньевич — к Вам я отношусь с глубоким доверием и уважением, — исполните мою просьбу — скажите в Художественном Совете — куда следует — о моем письме — моей просьбе — скажите так, как чувствую и прошу Вас".


Предпринял ли Захава какие-то шаги, чтобы помочь Сонечке? Информации об этом не имеется. Известно лишь, что ее попытка поступить в Театр им. Вахтангова закончилась неудачей. С отчаяния Сонечка подписала контракт со Свердловским драматическим театром, созданным только что, в 1930 г. Его первым главным режиссером был А.Д. Дикий, бывший актер Художественного театра и Первой студии, преобразованной в 1924 г. в самостоятельный театр — МХАТ Второй.


Старое здание театра драмы в Свердловске на ул. Вайнера, 10 (справа).
Сонечка играла здесь в 1931–1932 гг.



29 сентября 1931 г. Сонечка и Михаил Андреевич выехали из Москвы в Свердловск. Они подписали контракт с театром на двадцать месяцев, т. е. до 1933 г., но выдержала Сонечка в Свердловске только один год. Летом 1932 г. она расторгла контракт и вернулась в Москву. В свердловской прессе 1931–1932 гг. имена Голлидэй и Абрамовского не упоминаются — по-видимому, они играли в массовке.

В Москве супруги устроиться не смогли — жить им было негде, а введенная недавно система прописки лишала возможности найти работу. Пришлось опять заключать контракт с провинциальным театром, на этот раз — с Западно-Сибирским краевым театром юных зрителей в Новосибирске, основанным в том же 1930 г. группой артистов из Ленинградского ТЮЗа.

В Новосибирске Софья Голлидэй выступала в сезон 1932/33 г. в амплуа травести. Некоторые подробности ее работы в театре известны по рассказам актрисы Зои Федоровны Булгаковой, тоже травести, на 20 лет моложе Сонечки, поступившей в Новосибирский ТЮЗ в 1931 г. По воспоминаниям Булгаковой, Голлидэй была "субтильная, узенькая, остроносенькая", с короткой стрижкой, на сцене была быстрой, подвижной и легкой.

Известно, что Сонечка была занята в спектаклях "Дон-Кихот" и "Уленшпигель" (хотя имя ее и не значилось в программках). Роли, которые она там исполняла, требовали не столько актерского, сколько акробатического мастерства. В "Уленшпигеле", где муж Сонечки М.А. Абрамовский играл короля Филиппа II, Голлидэй и Булгакова выступали в интермедиях, изображая детей в испанских костюмчиках. По замыслу режиссера, эти дети, исполняя куплеты и танцуя, спускались в зрительный зал, а потом по подвесной лестнице поднимались на верхний ярус, к будке осветителя, где и оставались на протяжении всего акта, сидя на специальных выносных площадочках. В "Дон-Кихоте" Сонечка была в толпе мальчишек-сорванцов, которые в сцене травли Дон-Кихота должны были взбегать на высокую стремянку и прыгать с нее в толпу.

Для актрисы МХТ участие в подобных цирковых номерах было мучительно и унизительно, да к тому же и физически тяжело, потому что уже долгое время Сонечка страдала от болей в печени. По воспоминаниям Булгаковой, в дни, когда боли становились особенно невыносимыми, она в антрактах не расставалась с грелкой.

В письме к В.И. Качалову от 23 декабря 1932 г. Сонечка пишет:

"— Дорогой, чудесный Чехов — откуда он знал — эту тоску и безысходность "елецких" актеров ("завтра утром ехать в Елец в III-ем классе"). — Нехорошо мне здесь — как никогда, — мб, прежде всего потому, что квартирный кризис лишает меня возможности иметь изолированную квартиру — или хотя бы комнату — в каком угодно общежитии, но не актерском. Это всегдашнее ощущение чужих жизней за перегородками — и таких неопрятных, грубых, скандальных, — для меня нестерпимо-мучительно.

В театре — репертуар, руководство, коллектив — все — столь — (не примитивно даже — скорее же претенциозно) — безвкусно и полуграмотно, (полная неграмотность всегда лучше!), — что ни доказать, ни объяснить, ни помочь — ничем и никак нельзя.

Когда-то — в "Известиях" был неплохой фельетон Кольцова "О Любочке" (о ложно-понятых установках подлинно-пролетарского воспитания ребенка). — Например — упоминается о том, что можно быть вежливым, уступать место в трамвае, не есть с ножа — и не бояться быть заподозренным благодаря этим навыкам — в несочувствии к Советской власти.

— А у нас актеры, творящие общественную жизнь театра, — не носят воротничков, не кланяются, не употребляют носовых платков — и уверены, что это наивернейшие средства — для создания новой подлинной культуры театра и жизненного строя. — Жалко и грустно. Первый раз встречаюсь с группой работников театра, — очень "физкультурных", великолепно-прыгающих, делающих невозможные кульбиты, акробатические трюки, — бешено радующихся возможности вместо того, чтобы войти в дверь, например, — пролезть через игольное ушко, — и не имеющих никакого действительного представления — о творческих возможностях актеров, — и к тому же — тупо, предвзято отмахивающихся от этих "ненужных пережитков" "вроде шестого пальца".

— Люди — артисты — не могущие ни понять, ни оценить, ни взволноваться — ничем действительно серьезно-прекрасным.

— Работа — напоминающая — драмкружки 26 – 27 г. — при прачешных объединениях. — Я не стараюсь сказать обо всем — ни зло, ни раздраженно, — но измучена, опустошена — до предела. — Иногда прихожу домой — ложусь на диван лицом к стенке и плачу в подушку.

— Михаилу Андреевичу — говорю — что болит печень, — потому что печень имеет право болеть, — а плакать — от невозможности — продолжать нанизывать — день за днем — обидную, вынужденную, заведомую бессмыслицу, — не полагается. — Нельзя."


(Окончание следует.)

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments